НОВОСТИ    БИБЛИОТЕКА    ЭНЦИКЛОПЕДИЯ    БИОГРАФИИ    КАРТА САЙТА    ССЫЛКИ    О ПРОЕКТЕ  

предыдущая главасодержаниеследующая глава

Наконец-то Монтальт!

- Ну знаете! - кипятится Фило, когда к нему возвращается дар речи. - Никогда не ожидал от вас ничего подобного! Ну зачем, зачем вам понадобилась вся эта комедия с подземельем, с запертыми дверьми и прочая и прочая?

- Кха, кха... Злосчастная страсть к театральным эффектам, мсье, - жалобно признается бес.

- Боюсь, что вы отстали от жизни. У нас, во второй половине двадцатого века, такие штучки давно вышли из моды. Мало того, их даже считают дурным тоном.

- Знаю, мсье, а поделать с собой ничего не могу. Старая школа! Так и тянет к неожиданным поворотам.

- Воображаю, что вы припасли для финала! - по обыкновению, язвит Мате.

- Для финала? - оживляется Асмодей. - Весьма кстати замечено, мсье. Спектакль-то идет к концу. Осталась одна-единственная картина.

- Не может быть! - искренне огорчаются филоматики.

- А Монтальт? Неужели мы так и не увидим Монтальта? - чуть не плачет Фило.

- Непременно увидите, мсье, - торжественно обещает бес. - Пароль донер! Честное асмодейское! Но для этого - еще один межвременной перелет. О совсем небольшой! Примерно на пять лет вперед.

И снова - стремительный подъем, немыслимые вихри в ушах... И филоматики, только что купавшиеся в майском тепле, в третий раз оказываются над Королевской площадью, припудренной февральским снежком.

"Куда он нас тащит? - размышляет Фило. - Неужто опять в особняк Севинье? Нет, как будто не туда... Здравствуйте! Это же дом на углу улицы Фомы. Значит, последняя остановка - у Мольера. Но как же Монтальт? Неужто у Асмодея хватит духа не сдержать своего обещания?"

Гадать, впрочем, как всегда, некогда: крыша (в последний раз!) исчезает, и друзья видят знакомый кабинет, освещенный скудным пламенем свечи, которая стоит на каминной полке рядом с фарфоровыми, в лепных розах, часами.

Хозяин кабинета, осунувшийся и постаревший, беспокойно ворочается в кресле с откинутой на ночь спинкой. Ему нездоровится. Он зябко ежится, то и дело сухо покашливая и шепча что-то себе поднос.

Звучит мелодичная музыка курантов. Фарфоровые часы бьют два. Мольер приподнимается, слушает, потом в изнеможении откидывается на кожаные подушки.

- Два часа ночи и ни в одном глазу сна! - бормочет он. - Проклятая бессонница! Попробовать разве лечь на другую сторону...

Он натягивает поглубже ночной колпак, поворачивается, но тут раздается жалобный металлический звук. Мольер охает, вздрагивает. Опять эта пружина! Сколько раз просил починить...

Он поджимает ноги, прилаживает под щекой думку, - кажется, нашел, наконец, удобное положение. Но нет, видно, не суждено ему забыться: стонут ступеньки под тяжестью тучного тела, скрипит дверь...

- А? Что? Это ты, Провансаль? Нечего сказать, вовремя!

- На вас не угодишь, господин директор. Пропал Провансаль - плохо. Пришел - опять нехорошо. А вам, между прочим, пакет.

- Ночью?!

- Да нет, почему ночью, его днем принесли. Только вас дома не было, господин директор.

- А вечером?

- Вечером-то вы были, господин директор. Зато тогда уж меня не было.

- Старая песня... Ладно, давай свой пакет и убирайся.

- Ай-ай-ай, зачем же так грубо, господин директор? Я, что ли, запретил вашего "Тартюфа"? Вы на их величество покричите!

- Черт побери, негодник прав, - ворчит Мольер про себя. - Прости, пожалуйста, - говорит он глухо. - И ступай. Ступай же! Нет, постой. Что делает мадам?

- Мадам? - неприязненно переспрашивает Провансаль. - Мадам спит, господин директор.

Господин директор горько вздыхает. Все в порядке! Мадам спит. "Тартюф" все еще запрещен.

Потом он берет пакет, пристраивает так, чтобы на него падал свет, и долго вертит перед глазами. Гм... Из королевской канцелярии. По какому бы случаю? Впрочем, и так ясно: очередное предписание господину де Мольеру сочинить новый сценарий для балета. Музыку, разумеется, напишет господин Люлли, первый королевский музыкальных дел маэстро. А через две недели придворная хроника со всевозможными придыханиями и реверансами оповестит христианский мир, что его величество король Франции вновь блеснул своим хореографическим талантом на сцене версальского театра...

- Что же вы не прочтете, господин директор? - подает голос Провансаль, переминаясь с ноги на ногу.

- Как, ты еще здесь?!

- Вы же сказали "нет, постой". Вот я и стою, господин директор.

- Ступай спать! - говорит Мольер строго. - Утром тебя опять не добудишься.

Снова скрип двери, шум удаляющихся шагов. Мольер кладет нераспечатанный конверт на маленький круглый столик у кресла и откидывается на подушки. Но тут же вскакивает опять. Нет, бесполезно! Теперь ему наверняка не уснуть. Ночь испорчена... Ночь? Если бы! Жизнь испорчена, вот в чем дело. Бывает же такое! Сколько пьес понаписано им за два десятилетия, но нет среди них ни одной, которая была бы ему дороже "Тартюфа". Ведь вот и "Дон-Жуан" запрещен, - ан нет, не то! Кажется, вся его боль сосредоточилась в одной точке, в одном гвоздящем мозг и сердце слове: "Тартюф", "Тартюф", "Тартюф"...

Господи, каких ухищрений, каких унижений стоили ему эти пять лет борьбы! Вспомнить одну только бешеную травлю после первого представления. Короля осаждали со всех сторон: королева-мать, Перефикс, Рулле... В итоге - запрет. Ему показалось тогда, что рот ему забили землей. Ничего удивительного: как всякий драматург, он имеет глупость полагать, что комедии пишутся для того, чтобы их играли... Но он все-таки не сдался тогда! Запрещенный "Тартюф" ушел в подполье, чтобы тайно скитаться по салонам, не переставая потихоньку расти. Первоначальные три акта незаметно превратились в пять.

Осенью 1664 сода король возвратился из летней резиденции Фонтенбло. Он, Мольер, едва дождался удобного случая, чтобы вручить ему прошение. Вернее, памфлет. Да, был грех: он не очень-то стеснялся в выражениях. Прямо назвал Перефикса и его клику титулованными святошами, а под конец заявил, что оригиналы добились запрещения копии. Засим следовала нижайшая просьба защитить его от разъяренных тартюфов. Людовик внял ей на свой лад - прицыкнул на самую мелкую шавку, Рулле. А запрет? Так и остался запретом.

Тартюф между тем продолжал преображаться. Фигура его становилась все более зловещей, обрастала связями с полицией, судом, придворными кругами... Слава комедии росла. Слухи о ней проникли за границу. Сама просвещенная королева Христина искала возможности приобрести экземпляр.

В 1666 году почила в бозе королева-мать, Анна Австрийская. Наконец-то подходящий момент возобновить хлопоты! Благо, его величество как никогда зол на святых отцов в лице архиепископа Гондрёна, который допекает его нравоучениями по поводу любовных похождений с маркизой Монтеспан и мадемуазель Лавальер. К тому же на стороне Мольера невестка Людовика - герцогиня Орлеанская...

Одним словом, победа! Пятого августа 1667 года, накануне отъезда короля на войну с Нидерландами, пьеса вновь увидела свет. Нечего и говорить, что в весьма смягченном варианте Тартюф превратился в Панюльфа, сменил духовное платье на светское. Комедия получила новый заголовок "Обманщик" и совершенно неожиданную развязку: посланный справедливым и всевидящим монархом офицер ввергает разоблаченного Панюльфа в оковы... Ну, да где наша не пропадала! И все-таки успех был такой оглушительный, что и вспоминать неловко.

Но то было пятого. А уже шестого августа, не успел король покинуть Париж, как Ламуаньон запретил постановку, и ни настояния герцогини Орлеанской, ни хлопоты Буало не поколебали его решимости ни на волос. Не остывший еще после горячего приема автор снова погружается в ледяные волны отчаяния и шлет гонцов к Людовику в действующую армию. Тот принял их весьма милостиво, обещал разобраться, но... лишь по возвращении в Париж.

Возвращение, однако, задержалось до седьмого сентября. А уже одиннадцатого августа, на шестой день после триумфального спектакля, Перефикс издал грозный запрет, возбраняющий во вверенной ему парижской епархии какие бы то ни было постановки или чтения комедии под любым, хотя бы даже измененным, названием как публично, так и в частных владениях. И все это под страхом отлучения!

С тех пор прошло почти два года. Чего только не случилось за это время! Франция одержала победу над Нидерландами. Посредственный сочинитель де Визе неожиданно для всех и для себя самого написал хорошую пьесу. Закадычные друзья - господин де Мольер и входящий в моду молодой драматург господин Расин* - поссорились навеки. А заядлые враги - католики и янсенисты, - напротив, помирились, о чем оповестила папская булла еще в минувшем октябре... Но для "Тартюфа" ничего не изменилось. Он по-прежнему под замком, и совершенно неизвестно, когда его выпустят. Да и выпустят ли вообще?

* (Расин Жан (1639-1699) - французский драматург, автор многих прославленных трагедий ("Фёдра", "Антигона", "Британии" и др.), написанных в традициях классицизма. Ссора произошла из-за трагедии "Александр Великий", которую Расин неожиданно отдал для постановки Бургундскому отелю - театру, конкурирующему с труппой Мольера.)

Новый скрип двери прерывает раздумье больного полуночника. Он в ярости вскакивает. Опять Провансаль? Это что же такое делается! Ну ничего, отольются кошке мышкины слезки... Вне себя Мольер хватает с кресла думку, чтобы запустить ею в своего мучителя, но так и застывает с поднятой рукой, заслышав незнакомый голос.

- Напрасно вы сердитесь, любезный господин Мольер! Ваш слуга тут ни при чем.

Рука с подушкой медленно опускается. Мольер растерянно нашаривает ногами комнатные туфли, запахивает халат.

- Что это значит? Кто вы такой, милостивый государь?

- Законный вопрос. Разрешите представиться: Людовик де Монтальт!

Мольер отшатывается. Несколько мгновений он молчит, вглядываясь в вошедшего с непередаваемым ужасом. Потом вдруг облегченно вздыхает, отирает тыльной стороной руки покрытый испариной лоб. Уф!..

- Господин де Монтальт, вы! Какое счастье... Благодарю, благодарю вас...

- За что же? - недоумевает тот.

Мольер лукаво грозит ему пальцем.

- Будто не понимаете! Раз вы здесь, стало быть, я все-таки заснул. Ведь вы мне, конечно, снитесь? Правда?

- Весьма вероятно, - охотно соглашается посетитель. - Но это ведь не причина, чтобы не предложить мне сесть? А?

- Простите великодушно!

Мольер уже вполне овладел собой и суетится, придвигая к камину второе кресло и подбрасывая поленья в очаг, где, к счастью, все еще светятся обугленные головешки.

- Клянусь решетом Эратосфена, - шипит Мате, воспользовавшись этой небольшой паузой, - голос Монтальта мне определенно знаком.

- Ставлю в известность мсье Асмодея, что от меня он одним голосом не отделается, - сейчас же встревает Фило. - Лично я желаю не только слышать, но и видеть Монтальта, а в этом полумраке...

- Терпение, мсье. Видите, хозяин уже зажигает свечи в канделябрах... Ну вот, теперь освещение есть!

- Освещение есть, но где Монтальт? - ледяным тоном осведомляется Мате. - В комнате только Мольер и Паскаль.

- Асмодей, как это понимать? - грозно вопрошает Фило.

Тот скромно опускает глазки.

- Неужели вы еще не догадались, мсье? Людовик де Монтальт - псевдоним, мсье Блеза Паскаля.

Хитрый бес не зря приберегал свой самый сильный театральный эффект напоследок. Теперь он вовсю наслаждается изумлением филоматиков, которые, как говорится, положены на обе лопатки. А уж Фило - так тот не только изумлен, но еще и подавлен. Проворонить такого писателя!.. Позор, позор и в третий раз позор! Можно себе представить, что скажет по этому поводу Мате!

Но Мате ничего не говорит. Во-первых, сейчас он понял, что и сам знал о Паскале не бог весть сколько. А во-вторых, ему не до шпилек: того и гляди, упустишь, что происходит в кабинете.

предыдущая главасодержаниеследующая глава








© Злыгостев Алексей Сергеевич, статьи, подборка материалов, оформление, разработка ПО 2001-2019
При копировании материалов проекта обязательно ставить ссылку на страницу источник:
http://mathemlib.ru/ 'Математическая библиотека'
Рейтинг@Mail.ru