НОВОСТИ    БИБЛИОТЕКА    ЭНЦИКЛОПЕДИЯ    БИОГРАФИИ    КАРТА САЙТА    ССЫЛКИ    О ПРОЕКТЕ  

предыдущая главасодержаниеследующая глава

Асмодей асмодействует

Они летят в постепенно густеющих сумерках. Под ними медленно проплывают бесчисленные шпили и башни Парижа, искрится звездная россыпь освещенных окон.

Асмодей асмодействует
Асмодей асмодействует

- Как вы себя чувствуете, мсье? - осведомляется черт с изысканной светской любезностью.

- Превосходно, - в тон ему отзывается Фило. - Вы летаете, как настоящий ас.

В ответ раздается самодовольный смешок: ко-ко! Ас Асмодей - звучит, не правда ли? Но Мате не поклонник светских церемоний. Он напрямик заявляет, что в двадцатом веке таким полетом не удивишь и грудного младенца. Где скорость? Где высота? А главное, куда их все-таки черт несет?

Благодушие Асмодея мгновенно сменяется ледяной вежливостью. Мсье напрасно беспокоится! Будет ему и скорость, будет и высота. Что же касается вопроса о маршруте, то задавать его черту такой квалификации по меньшей мере беспардонно. Надо надеяться, дон Клеофас Леандро-Перес Самбульо - испанский студент, к которому он, Асмодей, приставлен, - такого себе никогда не позволит. Ибо хороший экскурсовод - тот же режиссер. А режиссер не оповещает зрителей в начале спектакля, чем собирается удивить их в конце!

Отбрив дерзкого математика и обеспечив себе таким образом свободу действий, бес некоторое время летит молча. Но вот он вытягивается в струнку, принимает вертикальное положение, а потом как рванется вверх... И давай ввинчиваться в небо! Да с такой быстротой, что у филоматиков перехватывает дыхание. От неожиданности оба зажмуриваются и едва не выпускают полы спасительного плаща. В ушах у них свиристят и безумствуют сатанинские вихри...

К счастью, длится это недолго, и спустя минуту им уже докладывают, что они перенеслись в первую четверть семнадцатого столетия, с тем чтобы постепенно возвращаться ко времени своего старта.

Тут только Фило и Мате замечают, что Парижа под ними уже нет. Вместо того где-то далеко внизу, весь в зловещих багровых отблесках, медленно вращается земной шар. Он совсем маленький, не больше школьного глобуса, и все-таки друзья отчетливо видят и слышат все, что на нем происходит. Со всех сторон обтекают его драконьи мускулы многочисленных, ощетиненных копьями, армий. Ветер полощет знамена и перья. Блистает на солнце боевое снаряжение. Там и тут, будто лопающиеся коробочки хлопка, расцветают белые облачка дыма, и гулкое эхо удваивает грозные раскаты пушечного грома. Толпы вооруженных всадников сталкиваются, опрокидывают друг друга, и воздух оглашается металлическим лязгом клинков, стонами поверженных и тоскливым ржанием гибнущих лошадей.

- Что это? - с тяжелым чувством спрашивает Мате.

- Война, мсье. Война, которую несколько позже назовут Тридцатилетней. Она началась в 1618 году и постепенно охватит чуть ли не все государства Европы.

- Как же, как же, - сейчас же встревает Фило (он порядком намолчался во время беседы о теории вероятностей и жаждет теперь наверстать упущенное), - Тридцатилетняя война продолжила серию религиозных войн, которые бушевали еще в шестнадцатом веке.

Асмодей асмодействует
Асмодей асмодействует

Асмодей корчит недовольную мину. Раз уж мсье так образован, значит наверняка знает, что нередко подобные войны принимают характер гражданских...

- Ну разумеется, - тараторит Фило. - Во Франции это междоусобная война между гугенотами и католиками, вершиной которой стала печально знаменитая резня 1572 года.

- Варфоломеевская ночь, - сейчас же вспоминает Мате, у которого, как известно, особая память на числа. - Страшное событие! Страшное и бессмысленное. Резать друг друга только потому, что католики понимают учение Христа так-то, а лютеране* - так-то... Какая дикость!

* (Лютеране - последователи Мартина Лютера (1483-1546), главы Реформации в Германии.)

Бес деликатно покашливает: кха, кха! Он, конечно, очень сожалеет, но гугеноты - не лютеране. Так называют во Франции кальвинистов, приверженцев швейцарского проповедника Жана Кальвина.

- Благодарю за справку, - бурчит Мате, - но дела религиозные, знаете ли, не в моем вкусе.

- Помилуйте, мсье, кому вы это говорите? - оскорбляется бес. - Я, как вы догадываетесь, тоже не религиозного десятка. Вспомните, однако, где мы находимся! Мы же с вами в семнадцатом веке, где все, решительно все, творится именем бога! Милостью божьей венчаются на царства самодержцы и папы. И той же, кстати сказать, милостью божьей английские повстанцы во главе с Оливером Кромвелем* казнят короля Карла Стюарта. "С нами бог!" - говорят государи, начиная неправые и губительные для народа войны. Во славу господню корчатся на кострах инквизиции несчастные, обвиненные в богоотступничестве и колдовстве, и обращаются в пепел плоды гениальной человеческой мысли... В общем, изъясняясь образно, семнадцатый век - живописное полотно, рамой которому служит идея бога. В восемнадцатом веке картина изменится, а вместе с ней и рама тоже. Великие просветители начнут подготавливать человечество не только к низвержению тронов, но и к низложению религий. Однако пока что до этого далеко. Несмотря на бурный расцвет науки, бог все еще неизбежная приправа к любому, даже самому безбожному кушанью.

* (Кромвель Оливер (1599-1658) - крупнейший деятель английской буржуазной революции XVII века.)

- Краснобайствуете? - морщится Мате. - А я, между прочим, жду, когда вы наконец вернетесь к лютеранам и кальвинистам.

- Уже! Уже вернулся, мсье. Потому что протестантское движение, или, как его называют по-другому, Реформация, - это тоже всего лишь рама, а лучше сказать - форма борьбы против католической церкви. Борьбы, в которой участвуют самые разные сословия. Интересы и цели у них, само собой, далеко не однородны, зато враг - общий и, что греха таить, сильный. Ненасытная алчность и дьявольская предприимчивость давно уже превратили католическую церковь в крупнейшего феодала. В руках ее сосредоточены громадные земельные, да и не только земельные богатства. Ну, а где богатство, там и власть (недаром к концу шестнадцатого столетия католическая религия официально признана господствующей). Между тем, выражаясь языком учебников истории, феодализм как общественная формация - кха, кха - отживает свой век. Он все меньше отвечает запросам современного общества, которое постепенно переходит на капиталистические рельсы и ощущает настоятельную потребность в иных взаимоотношениях, в иных формах производства. Вполне естественно, что церковь стала поперек горла буквально всем. Народу, изнемогающему от бесправия, нищеты, жестокой эксплуатации; буржуазии, которая рвется к власти (свидетельство тому буржуазные революции в Нидерландах и в Англии), и даже - да, да, не удивляйтесь! - даже королевско-княжеской верхушке, которой не терпится оттяпать у святых отцов их несметные земли, их золото... Словом, Реформация ожесточенно сражается за место под солнцем и, надо сказать, не всегда безуспешно. В некоторых странах протестантская церковь оттеснила католическую и превратилась в главенствующую. Это прежде всего Англия, затем Шотландия, Швейцария, Скандинавия, частично Германия, которая, как вам, вероятно, известно, стала оплотом лютеранства...

- Позвольте, - не выдерживает Фило, - помнится, лютеранские церкви я и в России видывал.

- Вполне возможно, мсье! Религиозные доктрины легко преодолевают границы. Дания и Швеция, к примеру, кишат кальвинистами, во Франции полно янсенистов...

- Янсенисты? В первый раз слышу. Это кто же такие? - любопытствует Фило.

- Последователи голландского епископа Янсения.

- И всё? Ха-ха! Не больно много.

- Ммм... Очень уж трудный вопрос, мсье! С одной стороны, янсенизм - суровая религия, которая предписывает полное самоуничижение перед богом и отказ от всех земных радостей. С другой...

- Да что вы жметесь? - взрывается Фило. - С одной стороны, с другой стороны... Нельзя ли выражаться определеннее?

Асмодей пренебрежительно фыркает. Можно подумать, определеннее - значит правильнее... К сожалению, мсье отстал от жизни. Это ведь только схоласты считают, что ответ должен быть строго определенным: да - да, нет - нет... Настоящие ученые, в особенности ученые двадцатого века, придерживаются иного мнения. Слишком много в мире такого, чего однозначно не объяснишь. Вот, например, свет. Что это такое? Световые волны? Да. Корпускулы? Тоже да. Стало быть, и то и другое вместе. Ограничиться одним определением - значит неминуемо впасть в упрощение...

- Ближе к делу, - перебивает Мате. - Вас, кажется, не о природе света спрашивают, а про янсенистов.

- Я вижу, вы во что бы то ни стало хотите янсности, мсье, - каламбурит Асмодей. - Так имейте в виду, что янсенизм как религиозное учение, на мой взгляд, ничем не лучше всякого другого. Тут я целиком на стороне мсье Вольтера*: когда-нибудь со свойственным ему беспощадным сарказмом он скажет, что неплохо бы удавить последнего иезуита кишкой последнего янсениста. Но янсенизм как общественное движение, янсенизм - стойкий противник королевского произвола и растленной, продажной католической церкви, не может не вызывать уважения и даже, если хотите, симпатии. Не случайно к лагерю янсенистов примыкают многие выдающиеся люди Франции, отнюдь не страдающие особой религиозностью. И опять-таки не случайно янсенистов так ненавидят и притесняют светские и духовные власти. Видимо, в них усматривают опасную мятежную силу. И тут уж я вполне согласен с мсье Бальзаком, который в свое время назовет янсенизм революционным бунтом, начатым в области религиозных идей.

* (Вольтер Франсуа Мари (1694-1778) - знаменитый французский писатель, философ, просветитель.)

- Сложная характеристика, - задумчиво гундосит Мате.

- Не более сложная, чем сам семнадцатый век, - возражает черт. - Поистине перед нами время глубочайших противоречий и ужасающих крайностей. Просвещенность и невежество, вольнодумство и мрачный религиозный мистицизм, блестящая аналитическая мысль и дикие суеверия - все это переплелось здесь самым причудливым образом и нередко противоборствует даже в одном человеке...

Тут он внезапно умолкает (будто убоялся сболтнуть лишнее), стремительно пикирует, и не успевают филоматики глазом моргнуть, как маленький земной шарик разрастается, приближается к ним почти вплотную - и вот они опять над Францией!

Теперь они летят над потоптанными войной полями и угрюмыми малолюдными селами. Асмодей произносит чуть слышное заклинание - крыши домов исчезают, и путешественникам открываются страшные картины бедствий и нищеты.

В одном доме на куче тряпья лежит мертвый ребенок, а обезумевшая от горя мать мечется из угла в угол: то под лавку заглянет, то в пустой холодный очаг...

- Что она ищет? - недоумевает Мате.

- Хоть что-нибудь, чем можно бы заплатить за отпевание, мсье. Потом они слышат топот и видят вооруженную вилами и топорами толпу, которая гонится за человеком в коричневой рясе. Асмодей говорит, что это деревенский священник. Только что он произнес проповедь, призывая прихожан исправно платить налоги, а поплатиться-то придется ему самому: через несколько минут его забьют до смерти.

- До какой же крайности дошли эти богобоязненные овцы, если отважились поднять руку на своего пастыря! - сокрушается Фило.

- Скажите другое, - возражает Мате. - Как низко пал этот, с позволения сказать, пастырь, бесстыдно предающий интересы своей паствы!

- Смотрите, пожар! - Фило указывает на мечущиеся вдали тревожные сполохи.

Приблизясь, филоматики слышат выстрелы вперемешку с человеческими воплями и разноголосым ревом перепуганных животных. Клубы густого черного дыма скрывают от них происходящее, но бес полагает, что оно и к лучшему: жестокое зрелище разбоя и насилия вряд ли доставит им удовольствие.

- Разбой, - повторяет Мате, - это как же понимать?

- Обыкновенно, мсье. На деревню напали бандиты. Кого перебили, кого связали, побросали в мешки все, что подвернулось под руку, а теперь вот уходят, подпалив дома и уводя скот, а заодно - последнюю надежду поселян дотянуть до нового урожая.

- Негодяи! - возмущается Фило. - И откуда только такие берутся?!

Асмодей, По обыкновению, отвечает коротким смешком. Ко-ко! Откуда? Да из таких же вот обнищалых крестьян. Когда не можешь прокормиться честным путем, долго ли свернуть на дурную дорожку? И вот кочуют по стране полчища грабителей, и сами ограбленные непосильными поборами. А на кого, между прочим, вину валят? Первым делом на черта! Чуть человек споткнулся, сейчас говорят: нечистый его попутал... Что, разве не так?

...Неподалеку вспыхивает веселая музыка. После только что виденного она до того неуместна, до того оскорбительна, что Мате не в силах сдержать раздражение. Хотел бы он знать, кому это так весело, когда рядом мрут с голода!

Бес философски пожимает плечами. Дело житейское! Одни подыхают, другие предаются забавам и чревоугодию.

При слове "чревоугодие" в глазах у Фило появляется нездоровый блеск.

- Мм... - мычит он неуверенно, - может быть, все-таки взглянем, что там едят? Просто так, из чисто исторического интереса.

И вот уже филоматики парят над великолепным замком, где застольничает сборище знатных бездельников.

Их здесь не менее пятидесяти - кавалеров и дам, напудренных, осыпанных драгоценностями. Они неторопливо жуют и негромко переговариваются, чопорно восседая на стульях с высокими резными спинками, а кругом кипит бесшумная суета слуг и звенит бесконечная музыка незримых музыкантов...

- Нда-с! - говорит Мате после некоторого молчания. - Готов поклясться решетом Эратосфена, что необходимость платить налоги здесь никого не угнетает.

- Безусловно, мсье! Хотя бы уже потому, что дворяне вообще налогами не облагаются. Ну да у этих господ свои заботы! Всесильный кардинал Ришелье* - не только правая, но и левая рука его величества Людовика Тринадцатого - неустанно крепит власть своего обожаемого монарха, а заодно свою собственную. Ему не по душе своевольные замашки мятежных французских феодалов. Эти спесивцы, еще недавно управлявшие страной наравне с государем, никак не желают примириться с тем, что при дворе в их советах более не нуждаются, и премудрый министр никогда не упускает случая поставить их на место. По его милости они уже лишились многих своих исконных привилегий.

* (Ришелье Арман Жан дю Плесси, герцог (1585-1642), - первый министр Людовика XIII, фактический правитель Франции.)

- Ну, судя по всему, до нищеты им далеко, - не без юмора замечает Мате.

- Что не мешает им скрежетать зубами, поминая доброе старое время и проклиная ненавистного кардинала, мсье.

- Прошу прощения, - нетерпеливо вклинивается Фило, - насколько я понимаю, к столу только что подали любимое блюдо Генриха Второго - паштет из дичи с шампиньонами, и я должен... нет, я положительно обязан его попробовать!

- Разумеется, из чисто исторического интереса, - иронизирует Мате.

С нами бог!
С нами бог!

Впрочем, тощий математик тут же признается, что съязвил по привычке. На самом деле он и сам порядком проголодался и ничего не имеет против личного знакомства с королевским паштетом. Только вот как к нему подобраться?

Но Асмодей доказывает, что получает жалованье не зря: в ту же секунду к хозяину замка подбегает человек в зеленой охотничьей куртке и докладывает, что дикий кабан, которого упустили во время вчерашней охоты, снова рыщет неподалеку. Известие встречено радостными возгласами. Гости мигом вспархивают со своих мест и устремляются к ожидающим во дворе запряженным экипажам и оседланным лошадям. Оставшаяся в замке челядь уходит на кухню, чтобы попировать там на свой лад, и через несколько минут доступ к любимому кушанью Генриха Второго открыт совершенно.

предыдущая главасодержаниеследующая глава











© MATHEMLIB.RU, 2001-2021
При копировании материалов проекта обязательно ставить ссылку на страницу источник:
http://mathemlib.ru/ 'Математическая библиотека'
Рейтинг@Mail.ru
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной
1500+ квалифицированных специалистов готовы вам помочь