НОВОСТИ    БИБЛИОТЕКА    ЭНЦИКЛОПЕДИЯ    БИОГРАФИИ    КАРТА САЙТА    ССЫЛКИ    О ПРОЕКТЕ  

предыдущая главасодержаниеследующая глава

В заброшенной мансарде

В заброшенной мансарде
В заброшенной мансарде

Тысяча шестьсот шестьдесят... Впрочем, к чему излишняя точность в повествовании столь фантастическом, как наше? Начнем лучше так: вторая половина семнадцатого столетия. Теплый весенний день близок к концу. Заходящее солнце освещает островерхие кровли Парижа, заставляя еще жарче пламенеть и без того яркую их черепицу.

Солнце делает свое дело. Не ведая сословных различий и предрассудков, щедро заливает оно золотом и гордые фасады дворцов, и скромные жилища горожан. Лучи его с тем же ласковым равнодушием заглядывают и в зеркальные стекла богатых особняков, и в убогие оконца мансард, где вечно ютятся бедные парижские цветочницы и голодные поэты...

Последуем за солнцем и тоже заглянем в одну из таких пыльных чердачных каморок со скошенным, затянутым паутиной потолком. Заглянем - и удивимся: каким ветром занесло сюда двух этих светских щеголей? Что им тут надо?

Один из них - длинный и тощий - примостился на ручке старого штофного кресла и сидит там, как петух на насесте, поджав ноги в коротких атласных, отороченных кружевами панталонах. Другой - круглый и приземистый, в пышном светлокудром парике и голубом бархатном кафтане - толчется посреди комнаты, что-то напевая и старательно выписывая ногами замысловатые фигуры.

В заброшенной мансарде
В заброшенной мансарде

- Послушайте, - говорит первый, насмешливо поблескивая острыми глазками, - долго это будет продолжаться?

- Что именно? - вежливо осведомляется второй, не прерывая своего занятия.

- Можно подумать, вы не понимаете! Я имею в виду то, что выделывают ваши нижние конечности.

- У нас во Франции это называется менуэтом.

Первый отвечает коротким язвительным кивком.

- Благодарю за разъяснение. Не скажете ли заодно, как называется у нас во Франции та кружевная слюнявка, которую меня заставили прицепить под подбородком?

Второй сердито всплескивает короткими ручками. Он даже покраснел от негодования. Слюнявка?! Фи, фи и в третий раз фи! Пора бы запомнить, что это жабо. И притом прелестное!

- Очень может быть, - соглашается первый, - но при чем тут я?

- То есть как - при чем? - окончательно выходит из себя второй. - Да вы понимаете, где мы находимся? Мы же с вами в Париже времен Людовика XIV! А при дворе Людовика царит невероятная, неслыханная роскошь. Только что заново отделана загородная резиденция короля - Версаль. Надеюсь, вы не собираетесь разгуливать по Версалю в кедах и джинсах?

- Не собираюсь! - решительно подтверждает второй. - Я вообще туда не собираюсь. Клянусь решетом Эратосфена*, у меня совсем другие намерения. Хочу познакомиться с одной вычислительной машиной...

* (Эратосфен Киренский (ок. 276-194 до н. э.) - древнегреческий ученый. Решето Эратосфена - придуманный им способ находить простые числа. (Здесь и далее примечания авторов.))

Фило - а пора вам узнать, что это именно он, - корчит пренебрежительную гримасу. Вычислительных машин и в двадцатом веке пруд пруди, - стоило тащиться из-за этого в такую даль! Но Мате, оказывается, интересует первая счетная машина. Та, что изобрел знаменитый французский ученый Блез Паскаль. Фило недоуменно морщит лоб. Помнится, Паскаль - физик... Но Мате говорит, что одно другому не мешает. Паскаль - и физик, и математик, и изобретатель. В общем, человек редкой, можно даже сказать - устрашающей одаренности.

- Одаренность не может быть устрашающей! - убежденно заявляет Фило.

- Вы полагаете? А вот отец Блеза думал иначе. Способности сына просто пугали его, и он долго не хотел знакомить своего любознательного, но болезненного малыша с точными науками. Запретил ему, например, заниматься геометрией...

В заброшенной мансарде
В заброшенной мансарде

Фило завистливо вздыхает. Везет же людям! Но, по словам Мате, маленький Блез ничуть не обрадовался. Когда у него отняли его любимую геометрию, он стал изобретать ее сам. Уходил в свою комнату и углем чертил геометрические фигуры где придется: на полу, па подоконниках, даже на стенах... Конечно, он не знал геометрических терминов. Окружность называл монеткой, а линию - палочкой. Но это не мешало ему открывать для себя заново давно известные теоремы. Страшно подумать, маленький мальчик самостоятельно добрался до тридцать второй теоремы Эвклида* и, конечно, пошел бы дальше! Но тут крамолу его обнаружил отец...

* (Эвклид (III век до н. э.) - древнегреческий математик. Впервые систематизировал основные положения геометрии.)

- Можете не продолжать, - перебивает Фило. - Остальное и так ясно! Пораженный родитель прослезился и снял свой запрет. Не мудрено: он ведь и сам был недюжинным математиком! Позвольте, что он такое изучал? Кажется, какую-то устрицу... Ах нет, улитку! То есть, конечно, не улитку в прямом смысле слова, а похожую на улитку математическую кривую, которая, в свою очередь, может превращаться в другую кривую, смахивающую на сердце...

В заброшенной мансарде
В заброшенной мансарде

Мате хмыкает с досадливым восхищением. Ему бы такую память! Пусть, однако, Фило не думает, что отважный исследователь улитки не знал ничего, кроме математики. Он был настолько разносторонне образован, что с успехом заменил сыну и школу, и университет. В доме у него постоянно собирались талантливые ученые. Здесь они делились своими открытиями, обменивались научными новостями, обсуждали животрепещущие вопросы... Тринадцати лет от роду Блез чувствовал себя в этом кружке как равный, шестнадцати - написал трактат о конических сечениях, который принес ему первую шумную известность, восемнадцати - помогал отцу в его вычислениях...

- Не удивлюсь, если вы скажете, что счетную машину он придумал именно тогда.

Мате слегка ошарашен. Откуда такая догадливость?

- Очень просто, - улыбается Фило. - На месте Паскаля я бы тоже постарался облегчить себе скучную возню с цифрами.

- Вся штука в том, что вы бы старались для себя, а Паскаль трудился для всего человечества, - язвит Мате, всегда готовый поддразнить товарища.

Фило обиженно поджимает губы, из чего, однако, не следует, что он - человек без юмора. Напротив. Он очень любит шутки, но... не тогда, когда они задевают его собственную священную особу.

К счастью, долго сердиться он не умеет, и минуту спустя приятели как ни в чем не бывало беседуют о своих планах. Мате, как вы уже поняли, мечтает о встрече с Паскалем. Что же до Фило, то ему не терпится получить автограф великого Мольера*, но вот удастся ли?

* (Мольер Жан Батист (Поклен. 1622-1673) - великий французский комедиограф и актер.)

- Как вы думаете, Мате, выгорит или не выгорит? - озабоченно спрашивает он. - Будет мне удача?

Тот с сомнением пожимает плечами. Кто знает! Либо будет, либо нет...

- Либо дождик, либо снег, - подхватывает Фило (пословицы и поговорки - его очередное филологическое увлечение).

- Нет, нет, - возражает Мате, - этого я не говорил. Я сказал только "либо будет, либо нет".

Фило снисходительно улыбается. Что в лоб, что по лбу! С точки зрения словесника "либо будет, либо нет" и "либо дождик, либо снег" - две совершенно равнозначные фразы.

- Так то с точки зрения словесника, - едко возражает Мате, - но не с точки зрения теории вероятностей.

Как ни странно, при этих словах на лице у Фило появляется мечтательное, можно даже сказать - умиленное выражение. Они напомнили ему тот счастливый день, когда он впервые встретился с Мате. Ведь знакомство их началось именно с разговора о теории вероятностей. Это было в пустыне, у колодца, и, заговорив, они тотчас заспорили. А теперь вот их и водой не разольешь...

Но Мате не склонен к чувствительным воспоминаниям. Он вынужден заявить, что давний разговор о теории вероятностей не был для Фило достаточно вразумительным. Иначе тот никогда не сказал бы, что "либо будет, либо нет" и "либо дождик, либо снег" - одно и тоже. Что значит "либо будет, либо нет"? Это значит, что мы с вами ожидаем одного какого-либо события, а при этом возможны только два исхода: или, как говорят в Одессе, оно да произойдет, или не произойдет. Зато выражение "либо дождик, либо снег" вовсе не предполагает двух исходов. Ведь здесь речь идет о погоде, а погода бывает разная. Помимо дождя и снега, есть в природе и град. К тому же может не случиться ни того, ни другого, ни третьего, а выдастся четвертое: сухой погожий денек. Следовательно, в этом случае можно уже ожидать не двух, а по крайней мере четырех исходов. Не говоря уж о том, что некоторые перечисленные явления могут происходить и одновременно: скажем, дождь и снег или дождь и град... Конечно, вероятности возможных исходов не одинаковы. Чтобы правильно вычислить каждую, надо учесть множество самых разнообразных обстоятельств. Нередко для этого приходится рыться в специальных статистических справочниках. В случае с погодой, например, необходимо принять во внимание время года, даже месяц, местоположение, среднюю температуру, среднее количество осадков для данного времени и климата и так далее и тому подобное. Но на сей раз для пущей наглядности, так сказать, есть смысл упростить задачу: во-первых, принять все вероятные исходы за равновозможные; во-вторых, отбросить возможность их совмещения. И тогда в случае "либо дождик, либо снег" вероятность каждого исхода равна 1/4, в то время как в случае "либо будет, либо нет" она равна 1/2.

Фило сражен, но признаваться в этом ему ох как не хочется!

- Уж эти мне математики! - добродушно ворчит он. - Всё-то они переводят на числа.

Мате пожимает плечами. Еще Лобачевский сказал, что числами можно выразить решительно всё. Зачем же пренебрегать такой соблазнительной возможностью?

В глазах у Фило вспыхивают озорные огоньки. Ему, видите ли, тоже вздумалось заняться подсчетами. Он хочет узнать, чему равна сумма вероятностей в случаях "либо будет, либо нет" и "либо дождик, либо снег". Итог - самый для него неожиданный: и там и тут ответ - единица. 1/2 + 1/2 = 1; 1/4 + 1/4 + 1/4 + 1/4 = 1.

Фило явно сбит с толку. Как же так? Вероятности разные, а сумма одна. Зато Мате - в восторге. Подумать только, его друг-филолог открыл одну из основных теорем теории вероятностей, известную, впрочем, уже в семнадцатом столетии. Для пущей научности остается представить ее в общем виде. Но это уж сущие пустяки. Обозначим вероятность того, что событие произойдет, латинской буквой р, а вероятность того, что оно не произойдет, через q. Тогда р + q = 1.

- Позвольте, позвольте, - вскидывается Фило, - по-моему, тут что-то пропущено. Ведь предполагаемых событий может быть несколько и у каждого своя вероятность: р1, р2, р3 и так далее. И значит, в общем виде формула выглядит так:

р1 + р2 + р3 + ... + рn + q = 1.

- Если я этого не сказал, так единственно для того, чтобы не отбивать хлеб у вас! - отвечает Мате, усердно метя пыльный пол пышнопёрой фетровой шляпой.

Он-то воображает, что делает изысканный придворный поклон, но Фило, глядя на него, с трудом сдерживает смех. Расхохотаться вслух не позволяет ему воспитание, и он поспешно отворачивается к окну Мате воспринимает это как молчаливое приглашение взглянуть па город, и вот оба они стоят рядом и созерцают Париж.

Конечно, это еще не тот Париж, который они столько раз видели в кино, и не тот, что знаком Фило по "Человеческой комедии" Бальзака*. Но уже и не тот, что изобразил Виктор Гюго** в "Соборе Парижской богоматери"! Людовик XIV, автор знаменитого изречения "Государство - это я!", неспроста именуется королем-солнцем. Он делает всё, чтобы подчеркнуть величие, блеск и непререкаемость королевской власти. Для его парадных процессий прокладываются стройные магистрали, воздвигаются мосты, фонтаны, триумфальные арки. Лучшие архитекторы строят для него новые дворцы и переделывают старые, а прославленные скульпторы и художники украшают их великолепными статуями и пышной росписью.

* (Бальзак Оноре (1799-1850) - великий французский писатель, автор многочисленных романов и рассказов, объединенных общим названием "Человеческая комедия".)

** (Гюго Виктор (1802-1885) - великий французский поэт и романист. В его романе "Собор Парижской богоматери" изображен средневековый Париж.)

Но кварталы бедноты по-прежнему грязны и убоги. Парижская нищета живуча. Ей суждено устоять и под натиском более поздних, более просвещенных столетий, а уж сейчас, в середине семнадцатого, она попросту бьет в глаза.

В общем, как это ни грустно, пока что Париж - пыльный, а по ночам так еще и темный город. В тесных извилистых улочках его притаилась опасность (здесь не в диковинку недобрые встречи!), и без вооруженных слуг с фонарями и факелами люди благоразумные из дому носа не кажут... Да, несладко придется здесь филоматикам. Одна планировка чего стоит! Не город, а муравьиный лабиринт какой-то. Тут, как говорится, сам черт ногу сломит, а уж неопытные новички и подавно!

Государство - это я!
Государство - это я!

Последнее соображение, высказанное Мате, заставляет Фило задуматься. Он рассеянно улыбается, перебирая в уме какие-то забавные воспоминания.

- А знаете, - говорит он наконец, - один такой черт с переломанной ногой очень бы нам сейчас пригодился.

Мате бросает на него быстрый обеспокоенный взгляд: шутит он, что ли? Не хочет же он сказать, что и впрямь водит знакомство с чертями?

- Почему бы и нет? - с достоинством возражает Фило. - Я человек начитанный, а черт в художественной литературе - не такая уж редкость. Полистайте-ка Гёте, Гоголя, Лермонтова... О народных сказках и говорить нечего: там черт - первая фигура!

Мате облегченно вздыхает. Так вот в чем дело! Выходит, речь о черте литературном...

- Ну да, - нетерпеливо подтверждает Фило. - Это же Асмодей!

- Кто-кто?

- Асмодей! Вы что, никогда не читали "Хромого беса" Лесажа?* Ай-ай-ай... Прочтите - не пожалеете. Один из лучших французских сатирических романов XVIII века.

* (Лесаж Ален Рене (1668 1747) - французский драматург и романист, автор популярных произведений ("Хромой бес", "Приключения Жиля Блаза", "Тюркаре" и др.), где изображена яркая сатирическая картина нравов французского общества.)

- Предположим. А нам-то что?

Фило сокрушенно качает головой. Вот они, плоды литературной неграмотности! Читал бы Мате Лесажа, так наверняка знал бы, что Хромой бес Асмодей - самый удивительный экскурсовод на свете. Он не только прекрасно летает, но еще и поднимает крыши домов, и, стало быть, с ним увидишь то, чего никогда не увидишь без него. В общем, не провожатый - мечта!

- Вот именно мечта, - ядовито подхватывает Мате, - а я человек трезвый, практический. Мечтать о невозможном не в моих правилах.

Но тут он слышит хриплое покашливание и встревоженно оборачивается.

- Что с вами, Фило? Вы не заболели?

- Я?! - удивляется тот. - С чего вы взяли?

- Не прикидывайтесь, пожалуйста! У вас кашель.

- У меня? Ничуть не бывало.

- Вот как! Стало быть, это кашляли не вы. Кто же, в таком случае, кашлял? Может быть, я?

- Ясное дело, вы. А то кто же?

- Да вы что! - свирепеет Мате. - Я еще, слава аллаху, в своем уме. Мне лучше знать, кашлял я или не кашлял!

- Мне тоже, - стремительно отзывается Фило.

Тут они поворачиваются лицом к лицу и несколько секунд испепеляют друг друга раскаленными взглядами. Первым нарушает молчание Мате.

- Поговорим трезво, - произносит он, с трудом сдерживая раздражение. - И я и вы - оба мы утверждаем, что слышали кашель. Так ведь?

- Так.

- Очень хорошо. Отсюда ясно, что нам это не померещилось. А теперь пораскиньте мозгами. Мы здесь вдвоем. Следовательно, согласно теории вероятностей, кашлять мог только один из нас. И так как это ни в коем случае не я, значит, это были вы. Правильно я говорю?

- Как раз наоборот! Так как это ни в коем случае не я, значит, это были вы...

Успокоитесь, мсье, - произносит чей-то приятный, хоть и слегка простуженный тенор, - это был я.

Филоматики испуганно оборачиваются и... Но о дальнейшем поведает следующая глава, которая называется

предыдущая главасодержаниеследующая глава











© MATHEMLIB.RU, 2001-2021
При копировании материалов проекта обязательно ставить ссылку на страницу источник:
http://mathemlib.ru/ 'Математическая библиотека'
Рейтинг@Mail.ru
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной
1500+ квалифицированных специалистов готовы вам помочь